dziga: (bw_cigar)
[personal profile] dziga
Для кого "фемінізм" не є лайливим словом, тому буде цікаво почитати.
Взято у sadcrixivan.livejournal.com/129967.html
Дякую за перепост maryxmas!

Андреа Дворкин «Женщины правого крыла» (отрывок)
Эти девочки были настоящими идеалистками. Они искренне ненавидели войну во Вьетнаме, а ведь она не угрожала их жизням, в отличие от жизни мальчиков. Они ненавидели расовые и сексуальные предрассудки в отношении черных, главным образом, черных мужчин, которые были подвержены видимой опасности. Далеко не все эти девочки были белыми, но все равно объектом сочувствия был именно черный мужчина, он был той фигурой, которую хотелось защищать от расистских погромов. Изнасилование считалось расистским заговором – оно не было чем-то реальным, оно лишь использовалось в расистском контексте, чтобы изолировать и уничтожить черных мужчин наиболее специфичным и стратегическим образом, изнасилование было фабрикацией, плодом расистского разума. Эти девочки были идеалистками, потому что, в отличие от мальчиков, многих из них изнасиловали – это их жизни были под угрозой.

Эти девочки были идеалистками, в первую очередь потому, что они верили в мир и в свободу так сильно, что они вообразили, что они предназначаются и им тоже. Они знали, что их матери не были свободны. Они видели маленькие, ограниченные, женские жизни. Они не хотели быть такими, как их матери. Они приняли то, как мальчики определяют сексуальную свободу, потому что она делала их отличными от их матерей в большей степени, чем любая другая идея или практика. Если их матери считали секс секретным и личным, воспринимали его с таким страхом и стыдом, то эти девочки провозгласили секс своим правом, своим удовольствием, своей свободой. Они посмеялись над глупостью своих матерей и стали союзницами откровенных сексуальных идей длинноволосых мальчиков, которые хотели мира, свободы и повсеместного траха. Это было видение мира, которое заставило девочек уйти из домов, в которых их матери жили как пленницы или автоматы, и в то же время они обратились к целому миру, чтобы превратить его в наилучший из домов. Другими словами, эти девочки не ушли из дома, чтобы искать сексуальных приключений в сексуальных джунглях, они оставили дом, чтобы найти дом потеплее, подобрее, побольше и поприветливее.

Сексуальный радикализм определялся в классических мужских терминах: количество партнеров, частота секса, разнообразие секса (в том числе групповой секс), готовность заняться сексом. Предполагалось, что для мальчиков и девочек все будет одинаковым: двое, трое или сколько там длинноволосых человек строят коммуну. Именно это снижение гендерной полярности очаровало девочек, даже после того, как траханье показало, что мальчики – это все-таки мужчины.

Принуждение к сексу встречалось – оно встречалось часто, но мечта все равно не умирала. Лесбийство никогда не воспринималось как самостоятельный вид любви, это был лишь крутой повод для мужского вуаэризма, который должен был привести к траханью сразу двух разгоряченных женщин – и все равно, мечта продолжала жить. С идеей мужской гомосексуальности временами игрались, ее слегка терпели, но по большей части ее презирали и боялись, потому что для гетеросексуальных мужчин, даже если они с головы до ног были увешаны цветочками, одна мысль о том, что их трахнут «как женщин», была невыносима – и все равно, мечта продолжала жить. Для девочек в основе этой мечты было стремление к сексуальному и социальному сочувствию, которое отменит ограничения гендера. Это была мечта о половом равенстве, основанном на том, что объединяет мужчин и женщин, на том, что взрослые попытались убить в вас, когда они заставили вас повзрослеть. Их желание сексуальной общины напоминало воспоминание о детстве – до того как девочек начали ломать и сегрегировать. Это была мечта о половой трансцендентности: о выходе за рамки абсолютной дихотомии мужского-женского мира взрослых, которые занимались войной, а не любовью. Для этих девочек это была мечта стать менее женственной в мире, ставшем менее мужским, это была эротизация братского равенства, а не традиционного мужского доминирования.

Однако желания ничего не делают явью. Если притворятся, что все так и есть, то это не станет явью. Если кочевать из коммуны в коммуну, от мужчины к мужчине, то это не станет явью. Самостоятельная выпечка хлеба и демонстрации против войны не сделают это явью. Девочки шестидесятых годов жили в том, что марксисты называют, но не признают в данном случае, «противоречием». В попытке изничтожить ограничения гендера с помощью, как казалось, единственного стандарта практик сексуального освобождения, они все больше и больше участвовали в самом гендеризированном акте – траханьи. Мужчины росли и становились все более мужественными, а мир контркультуры все больше погружался в агрессивное мужское доминирование. Эти девочки стали женщинами и обнаружили, что ими владеет мужчина, или же мужчина и его приятели (в стиле контркультуры, его братья – это и ее братья тоже), что ими торгуют, трахают по очереди, коллекционируют, коллективизируют, объективизируют, превращают в горячий материал для порнографии, подвергают повторной социальной сегрегации в традиционных женских ролях.

Говоря эмпирически, сексуальное освобождение практиковалось огромным количеством женщин в шестидесятых, и оно не сработало, оно не освободило женщин. Его цель, как оказалось, состояла в том, чтобы освободить мужчин для использования женщин без буржуазных ограничений, и в этом оно преуспело. А для женщин оно закончилось интенсификацией опыта жизни женщины – прямой противоположностью того, о чем мечтали эти идеалистичные девочки. Испытав многообразие мужчин в многообразии обстоятельств, женщины, которые не были проститутками, открыли безличную, определяемую классом природу своей сексуальной функции. Они открыли, что их индивидуальные, эстетические, этические и политические чувства (если мужчины клеймили эти чувства женскими, буржуазными или пуританскими) не имели никакого значения для мужчин, которые занимались с ними сексом. Сексуальным стандартом было то, чтобы мужчина трахал женщину, и женщины служили ему, но он не служил женщинам.

В движении за сексуальную свободу шестидесятых, в его идеологии и практике, ни насилие, ни подчиненный статус женщины не представляли проблемы. Предполагалось, что (без подавления желаний) каждый хочет полового акта в любое время дня и ночи (у мужчин, конечно, находятся и другие важные дела, но у женщин нет никаких уважительных причин отказаться от траха).

Предполагалось, что если женщинам неприятен проникающий секс, или они не испытывают оргазма в результате проникающего секса, или они не хотят проникающего секса в определенное время или с определенным мужчиной, или хотят меньше партнеров, или устают, или сердятся, то все это доказывает их сексуальную подавленность. Траханье per se было свободой per se.

Когда происходило изнасилование – очевидное, однозначное, жестокое изнасилование – то его игнорировали, зачастую по политическим причинам, например, если насильник был черным, а женщина была белой. Интересно, что к изнасилованиям на почве расизма, обычно относились более серьезно, но в конечном итоге, их тоже игнорировали. Когда белый мужчина насиловал белую женщину, то для описания этого события даже не находилось словаря. Это был инцидент вне политического дискурса этого поколения, а потому он просто не существовал. Когда черную женщину насиловал белый мужчина, то вероятность признания этого события зависела от текущих альянсов между черными и белыми мужчинами на социальной территории, то есть: делят ли они сейчас женщин или борются друг с другом за территорию. Если черную женщину насиловал черный мужчина, то на нее накладывалась ответственность за то, чтобы не подвергнуть угрозе свою расу, против которой так часто выдвигаются обвинения в изнасиловании, а потому ей не следовало привлекать внимания к совершенному над ней насилию. Избиения и принуждение к сексу были обычным делом в контркультуре. Еще чаще встречалось социальное и экономическое принуждение женщин к сексу с мужчинами. В то же время никто не видел антагонизма в сексуальном насилии и сексуальной свободе: одно не исключало второго. Имплицитно существовало убеждение, что если бы женщины не были сексуально подавлены, то и насилия не потребовалось бы – женщины хотели бы трахаться круглосуточно, и не нужно было бы принуждать их, так что на дороге к свободе стоит подавление, а не насилие.

Идеология сексуальной свободы, будь она попсовой или традиционной, продуманной интеллектуалами левого крыла, не критиковала, не анализировала и не порицала принуждение к сексу, и она не требовала положить конец сексуальному и социальному подчинению женщин мужчинам: ни то, ни другое просто не признавалось. Вместо этого, она позиционировала, что свобода для женщин – это когда ее трахает как можно больше мужчин, своего рода горизонтальная мобильность в том же самом униженном положении. Никто не нес ответственность за принуждение к сексу, изнасилования, избиения женщин, если только в них не винили самих женщин – обычно за то, что они сразу не подчинились. По большей части это были женщины, которые хотели подчиняться – они хотели обетованную землю сексуальной свободы, но даже у них были собственные ограничения, предпочтения, вкусы, желание близости с одними мужчинами, но не с другими, не то настроение, которое не обязательно было связано с менструациями или фазами луны, дни, когда больше хотелось поработать или почитать, и их наказывали за такое пуританское сексуальное подавление, за эти жалкие буржуазные привычки, за эти жалкие потуги их жалкой воли, противоречившие воле их братьев-любовников. Против них часто применялось насилие, или же им угрожали, унижали или выбрасывали прочь. Сила цветов, мира, свободы, политической корректности или справедливости не касалась принуждения к сексуальному подчинению.

В земном раю наслаждений, известному как контркультура шестидесятых, беременность была помехой, причем очень грубой – порою, она была единственным настоящим препятствием для траханья женщин по первому мужскому требованию. Она делала женщин амбивалентными, несговорчивыми, обеспокоенными, злыми, хуже того, она заставляла женщин говорить нет. В шестидесятых годах достать противозачаточные таблетки было очень непросто, а ни один другой метод не был надежен. Незамужним женщинам было крайне трудно получить средства контрацепции, в том числе диафрагмы, а аборты были нелегальны и очень опасны. Страх беременности был веской причиной, чтобы сказать нет: не просто отговоркой, а солидным обоснованием при соблазнении и уговорах, даже вопреки самому главному аргументу – сексуальной свободе. Особенно тяжело было уговорить тех женщин, которые уже делали подпольные аборты. Что бы они ни думали о траханье, как бы ни объясняли его, как бы ни любили или ни терпели, они знали, что оно может привести к крови и невыносимой боли, и они знали, что мужчинам оно ничего не будет стоить, разве что, иногда придется заплатить деньги. Беременность была материальной реальностью, с ней нельзя было поспорить. Одной тактикой, которая использовалась против повышенной тревожности, связанной с риском беременности, было превознесение до небес «естественных» женщин. Эти женщины были «естественными» во всех отношениях, они хотели органического траханья (никакой контрацепции, независимо от возможных детей), а заодно и органических овощей. Другой тактикой была пропаганда коммунального воспитания детей, обещание этого. Женщин не наказывали за рождение ребенка конвенциональными способами – их не считали «плохими» и не подвергали остракизму, однако при этом их очень часто бросали. Женщина и ее ребенок – бедняки и относительно изгои – бродили по контркультуре, снижая качество гедонизма в общинах, в которые они вторгались: пара матери и ребенка привносила новую реальность, и этой реальности были не рады. Были одинокие женщины из последних сил старавшиеся воспитать своих детей «свободными», и они путались под ногами у мужчин, для которых свобода была траханьем, а траханье кончалось для мужчин, когда оно кончалось. Эти женщины с детьми отрезвляли других женщин, заставляли их беспокоиться, заставляли их быть осторожнее. Беременность, сам ее факт, срабатывал как антиафродизиак. Беременность, ее бремя, мешала мальчикам-цветам трахать девочек, которые не хотели запихивать в себя железный крюк или платить кому-то, кто сделает это за них; а еще они не хотели умирать.

Именно помехи для траханья сделали аборт приоритетным политическим вопросом для мужчин в 1960-х – не только для молодых мужчин, но также и для левых мужчин старшего возраста, которые собирали с контркультуры сливки секса, и даже для более традиционных мужчин, которые время от времени наведывались в загоны девочек-хиппи. Декриминализация аборта – а именно в этом заключалась политическая цель – считалась последней точкой: она сделает женщин абсолютно доступными, абсолютно «свободными». Сексуальная революция могла сработать только при доступных абортах по требованию. Если их не было, то для мужчин было не доступно траханье по требованию. Под угрозой оказался поиск перепиха. И не просто перепиха, а того перепиха, о котором так долго говорили все мальчики и мужчины – с множеством девчонок, которые на все согласны все время, бесплатно, без вступления в брак. Левое движение, в котором доминировали мужчины, агитировало, боролось, требовало и даже организовывалось за предоставление политических и экономических ресурсов для права на аборт для женщин. Левые были крайне воинственны в этом вопросе.

И вдруг, в самом конце шестидесятых, женщины, которые были радикальными в терминах контркультуры, женщины, которые были политически и сексуально активными, стали радикальными в совершенно новом смысле: они стали феминистками. И это были не домохозяйки Бетти Фридан. Они боролись на улицах против войны во Вьетнаме, некоторые из них еще участвовали в борьбе за гражданские права для черных на Юге. Это были женщины, которые повзрослели на задворках этой борьбы, и бог свидетель, их много трахали. …

Как писала Робин Морган в 1970 году: «Мы уже встретились с врагом, и это наш друг. И он опасен». Признавая повсеместное распространение принуждения к сексу в контркультуре, в самом языке контркультуры, Морган писала: «Больно понимать, что в Вудстоке или Алтамонте женщину провозглашали пуританкой или никчемной, если она не хотела быть изнасилованной». Это было начало: постепенное осознание, что братья-любовники были сексуальными эксплуататорами, такими же циничными, как и любой другой эксплуататор – они правили, принижали и игнорировали женщин, они использовали женщин, чтобы получить и закрепить свою власть, они использовали женщин для секса и для грязной работы, они просто использовали женщин. Осознание того, что братья-любовники совершенно равнодушны к проблеме изнасилований – они берут все, что могут получить.

Осознание того, что всю реальную работу ради справедливости тащили на себе сексуально эксплуатируемые женщины в левом движении. «Но конечно, - писала Робин Морган в 1968, - даже мужские реакционеры в этом вопросе могут понять, что это действительно сносит крышу, когда ты понимаешь, что молодой мужчина-«революционер», который, предположительно, посвятил себя строительству нового, свободного социального порядка, оказался этим мерзавцем, с которым ты живешь, который поворачивается и равнодушно говорит своей «чиксе» заткнуться, приготовить ужин и постирать его носки – он говорит это прямо сейчас. Мы привыкли к такому отношению обычного американского быдла, но этот бравый новый радикал?»

Это было болезненное, ужасное осознание, что братско-сестринский секс оказался на деле хозяйско-рабским – эти бравые новые радикалы хотели не только быть хозяевами в собственном доме, они хотели собственный гарем, и за этим осознанием последовал настоящий взрыв. Женщины кипели от возмущения, осознав, что их сексуально использовали. Отказавшись от мужской программы сексуальной свободы, женщины начали говорить о сексе и политике друг с другом – это было то, чего они никогда не делали, когда делили постель с мужчиной. Эти женщины открыли, что их опыт был чудовищно схожим, начиная от принуждения к сексу до сексуального унижения, до оставления, до циничных манипуляций ради ручного труда или задницы.

Эти мужчины были зачарованы сексом, как способом обрести власть: они хотели женщин ради траханья, а не ради революции, и оказалось, что в реальности это две совершенно разные вещи. Мужчины отказались измениться, и что еще важнее, они возненавидели этих женщин, которые отказались обслуживать их на старых условиях. Эти женщины начали оставлять мужчин – гуртом. Эти женщины сформировали автономное женское движение, феминистское движение для борьбы с половой жестокостью, которую они испытали, и для борьбы за половую справедливость, в которой им отказали.

Date: 2010-03-13 03:59 pm (UTC)
From: [identity profile] raw-stick.livejournal.com
О, ця авторка формулює одну з причин, чому я є супротивником "права на аборт".

Date: 2010-03-13 05:16 pm (UTC)
From: [identity profile] daf-andrew.livejournal.com
фігасє
дуже сильно

Date: 2010-03-13 05:32 pm (UTC)
From: [identity profile] dziga-ya.livejournal.com
ну от, в мене така сама реакція була.

Date: 2010-03-13 06:27 pm (UTC)
From: [identity profile] miss-sunflower.livejournal.com
у кожної ідеалістичної ідеї є свій зворотній бік. Все не буває чудово, хтось обов'язково страждає. А взагалі, я читала і думала: яка прірва між загальним ставленням до жінок тоді і зараз. Звичайно, тут може бути багато застережень, але в цілому я не думаю, що зараз жінки масово почуваються використовуваними.

Date: 2010-03-14 02:23 pm (UTC)
From: [identity profile] filosoftka.livejournal.com
Ого, нічого собі, така собі версія історії: чому виник фемінізм. Деякі речі вразили. Дяка за текст.

Profile

dziga: (Default)
dziga

May 2014

S M T W T F S
     12 3
45678910
1112131415 1617
18192021222324
25262728293031

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 19th, 2017 04:20 pm
Powered by Dreamwidth Studios